Почему он боялся тогда и не боится сейчас? Чего именно он боялся тогда?
В том августе я не был в Москве. Отдыхал в Крыму у гостеприимного Кучмы. В Форосе. Приехал в Москву 26 августа. Программа моя (программа "Время" на канале ОРТ — ныне Первый канал), первая после отпуска, должна была выйти в эфир 2 сентября. И надо было прорываться в Видяево, в гарнизон, где базировался прежде "Курск". И надо было заручиться поддержкой всяких начальников: в Видяево пускали тяжело — и военные, и пограничники, и особисты.
Я встретился с Борисом Березовским, тогда еще совладельцем ОРТ. Попросил о помощи. Скорее даже просил совета. Потому что Борис к тому времени уже затеял непрерывно писать Путину публичные письма на манер князя Курбского, только Путин не отвечал своему Курбскому в письмах. Так что аппаратного проку от Бориса большого не было. Он и сам понимал. Сказал: "Позвони Волошину, а канал чем сможет — поможет. Экстренно наймет самолет до Мурманска, когда надо будет". Еще рассказал Борис, что, пока меня не было, у Татьяны Кошкарёвой с Рустамом Нарзикуловым — они тогда руководили программой "Время" — был сюжет, где две молоденькие вдовы офицеров с "Курска" говорили о черствости и неискренности начальства. Жаловались вдовы. А не знали они еще, что вдовы они теперь. Они себя не очень осознавали в этом качестве. Они были в ситцевых платьицах в горошек какой-то глуповато оптимистичный. Девчонки — лет по 25. Они детей отвозили к родителям в глубинку свою. Что-то в этом роде. Так вот, Березовский рассказал, что после этого сюжета позвонил начальству программы "Время" сам Владимир Путин: дескать, телевизионщики наняли за сто долларов шлюх, которые на него клевещут, чтобы его свалить. Вроде так ровно и выразился: "наняли шлюх, чтобы его свалить". Может, клевещут? Звонил Путин именно Березовскому, или Шабдурасулову (бывшему главе Первого канала), или Косте Эрнсту — не помню и не хочу сейчас выяснять. Потому что для меня в моей истории про "Курск" важно было не это, а мое впечатление о внутреннем мире Путина и о его способности чувствовать чужую боль. Я пошел и посмотрел в архиве этот сюжет с вдовами. Платья выше колен. Не черные, само собой. Девчонки хорошенькие — жалобные, несчастные, но хорошенькие. Чистенькие и на шлюх не похожи нисколько. Путин-то сам видел сюжет? Его их платья смутили?
Но я-то вырос в гарнизонах, понимаете? Я знаю, что у лейтенантских жен нет траурных нарядов. И вот почему: мамины и бабушкины траурные платья хранятся далеко, в родном городе, а в самом гарнизоне траурного не держат — из суеверия не держат. В гарнизонах люди готовятся всю жизнь встретить смерть и всю жизнь уговаривают ее, смерть, не приходить. Мой отец, например, брился и мылся дополнительно перед полетами, надевал чистейшее нижнее белье. "Стыдно, — говорил, — если найдут потом в несвежем и с дырявыми носками, ведь я боевой летчик". А у друга моего, Володьки Докучаева, отец никогда не переодевался специально перед полетами — считал, накликать беду можно, если переодеваться. Так вот, представьте себе, что наши бы матери — моя и Володькина, например, — обзавелись бы траурными платьями. Я так думаю, отцы бы отправили их в сумасшедший дом мгновенно.
Теперь скажите, зря ли я злился на Путина за вдов? Может, Березовский преувеличил чего, а я повелся? Но я уже злился. И я не позвонил Волошину. А наоборот, Волошин мне позвонил. И позвал поговорить. Долго говорили. Почти два часа. От разговоров о "Курске" уходил тогда Волошин, а о телевидении расспрашивал много. Время тянул, как потом выяснилось. Отошел, позвонил, потом говорит: "Не зайдете к Владимиру Владимировичу?" Я согласился. Отчего же не зайти?
Это было 31 августа 2000 года. Путин опять о "Курске" ни слова. Начал с того, что Березовский неадекватен. Заявил твердо — и стал ждать моего ответа. Я же подтвердил немедленно, что уже слышал такое и от Юмашева, и от Волошина и что Чацкий тоже был неадекватен, но дело было не в Чацком до какой-то степени, хотя и в нем тоже.
Путин сказал: работать будем теперь по-другому, он лично будет руководить Первым каналом. Я согласился и с этим. Сам так сам. Если бы еще апостол Петр заявил мне, что и Путин устраняется от руководства Первым каналом, а апостол лично отруководит, я бы еще пуще обрадовался — это же полная бесконтрольность и анархия, а нам того и надо.
"Вы будете членом моей команды", — сказал Путин. Тут я возразил. Команды все эти — интриги, подсиживания, я так не умею, в командах прежде не состоял и в новых не хочу.
"Тогда будем работать с вами напрямую", — предложил Путин. Я очень это поддержал. Прямо с готовностью и восторгом. "Тут, — говорю, — еще такое удобство, что ничего менять не надо, ведь мы с вами и прежде работали напрямую, вот и продолжим старое". Дальше Путин сказал что-то странное, чем отмел весь предыдущий разговор. "Мы хотим сделать так, — сказал президент, — чтобы ваша жизнь была комфортной… Чтобы вы не нуждались… Я хочу, чтобы вы знали, что у нас с этим, — он пошевелил в воздухе пальцами, как будто считал деньги, — что у нас с этим проблем нет". Тут пауза затянулась. Я молчал, и он молчал. Потом он как бы — жестом — положил две стопочки на стол и пояснил: "Мы можем платить и так и так". Имелся в виду официальный заработок и черный нал, как я понимаю. Я совсем смутился. Рыскал тупо глазами по флагу моей страны и по гербу на стене. Он спросил: "Так вы в моей команде?" "Нет, я лучше в команде телезрителей", — ответил я.
"Ну, я вижу, вы еще не определились", — подытожил Владимир Владимирович.
Так стало понятно — разговор окончен. Уже у двери сказал: "Я хочу завтра поехать в Видяево". Путин: "Поезжайте".
За дверью меня встречал Александр Волошин: "Вы обо всем договорились?"
Я сказал: "Да, президент посылает меня в Видяево. Позвоните, пожалуйста, предупредите, скажите генералам, что буквально все — особисты, замполиты, командиры и погранцы — должны построиться, надеть кокошники и ждать меня с хлебом-солью".
Позвонил Березовскому, сказал, что мне нужен самолет на утро. Сказал, что мне только что Главнокомандующий предлагал деньжат под гербом. Прямо по телефону шел и орал в Кремле. Кричал: "Понимаешь, Боря, если бы он промолчал, а уже бы Волошин сказал, что у него есть специально устроенный еврей, который позаботится о моих гонорарах, я бы не обиделся, но он же офицер и главковерх, понимаешь?"
Я передернул. Президент не посылал меня в Видяево. Но Волошин навел страшный ужас на генералитет. Меня и вправду встречали как главковерха. На атомной лодке "Воронеж", помнится, особист взял меня за рукав и сказал, что у него приказ пустить меня на какой-то там пульт, но есть должностная инструкция не пускать. "Пожалейте, Сергей Леонидович, — молил он, — сейчас одна команда, а завтра другая, а меня же посадят. Прошу вас, не ходите в это помещение с видеокамерой". Я попросил операторов не ходить и сам не пошел. И это было единственное помещение на подводных лодках или в квартирах вдов, куда меня не повели. Всё: детские садики, сослуживцы, учебные классы на земле и подводные лодки — всё было мобилизовано для нас Волошиным.
Выдали в эфир эту программу 2 сентября. Останкинская телебашня горела весь день, а работать начали в восемь вечера в субботу, а в девять пошла программа видяевская. Через неделю попросил меня зайти начальник, Костя Эрнст. Стал говорить, что я должен снять кучу материалов из новой программы. Про видяевскую — ни слова. Я слушал рассеянно и с сожалением. Незадолго до этого я сильно рекомендовал Путину Костю оставить на Первом канале и говорил, что Костя парень хороший и не продаст. И так далее. И смотрел я на Костю как на племянничка какого-то забывшегося. Сказал: "Костя, мы без тебя вопросы решаем. Ты не бери на себя лишнего. Это не твои дела. Что пойдет в моей программе, я с тобой обсуждать не хочу".
Костя говорил дежурным громким голосом, как под запись. А когда проводил меня до двери, тихонечко и человеческим голосом сказал, наклонившись: "Старик, ничего личного, nothing personal". И еще что-то добавил хорошее. И я пообещал на него никогда зла не держать.
Так почему Путин был в панике после "Курска", почему даже и не старался скрыть растерянность? А потом, вы помните, во время "Норд-Оста", он опять был в панике, по свидетельству близких к нему людей, но не выносил этого на люди. А во время Беслана уже просто нервничал, отдал вожжи, но действовал по лекалу и без паники. А теперь уже такая мелочь, как поезд, идущий под откос, вообще не прерывает милого гламурчика с Альбером II. Привычка? Или семь лет назад он действительно был уверен, что его может снять телевидение? И вдовы и погибшие моряки его интересовали только с этой точки зрения: опустят они ему рейтинг или нет, свалят или нет?
Оригинал статьи опубликован на сайте www.newtimes.ru
Многие годы на нашем сайте использовалась система комментирования, основанная на плагине Фейсбука. Неожиданно (как говорится «без объявления войны») Фейсбук отключил этот плагин. Отключил не только на нашем сайте, а вообще, у всех.
Таким образом, вы и мы остались без комментариев.
Мы постараемся найти замену комментариям Фейсбука, но на это потребуется время.
С уважением,
Редакция
