Евгений Головин "Там", Амфора, 2011
Этот сборник статей Евгения Головина хорошо читать сразу после "Романтического манифеста" Айн Рэнд. Их подходы к искусству настолько диаметрально противоположны, что даже интересно, что эти двое могли бы сказать друг другу. Трудно судить, сходятся ли в данном случае эти абсолютные крайности, однако нам известны люди, для которых оба названных автора являются равновеликими и одинаково авторитетными, как это ни парадоксально.
Собранные в "Там" тексты Головина, самого, очевидно, серьезного представителя русского культурного подполья XX века, проникнуты неопределенностью, мистикой, пресловутой загадочностью и необъяснимостью, неразложимостью на составляющие творчества, таланта и вдохновения, всевозможными видами недосказанности и непроясненности — всем тем в подходе к изучению искусства, на что с такой яростью набрасывается рационалистка и объективистка Рэнд.
Вот, например, из статьи "Поэзия Георга Тракля": "Здесь наблюдается полная онтологическая неопределенность: сон и явь, движение и неподвижность, прошлое и будущее смешаны в галлюцинативном мареве. Неопределенно, сомнамбулически проявлено существо, названное "мальчиком". Его свободное сознание, еще не разорванное ежедневностью, открыто смерти как единственно возможной реальности". При всем желании трудно было бы сочинить что-либо настолько же противное и взглядам, и методологии, и настроениям Рэнд.
Но в тяжкое заблуждение впадет тот, кто решит, что работы Головина — это нечто романтическое, красивое, "изячное" и декадентское.
Странная, поразительная холодность и отстраненность, безучастность и безжалостность проявляются даже в тех текстах Евгения Всеволодовича, где он пишет о совсем "безумных" и, казалось бы, предельно "захватывающих" (в смысле некоей темной романтики) вещах, поэтах и произведениях. В этом смысле тот факт, что в выходных данных это издание аттестовано как "научно-популярное", представляется по-своему правильным и в чем-то очень точным.
Это был страшный человек, точнее сказать, он жил в страшном мире, и тут, как нам представляется, интуиция не подвела Владимира Голышева. Однако, на наш взгляд, дело не столько в самом по себе отсутствии этики в безысходной ледяной пустыне головинского "я", сколько в том, что в пространстве созерцаемых и препарируемых им, иногда очень подробно, ужасов любая этика съеживается до размеров вздора, недоразумения, почти ничего не стоящей мелочи, как и любовь, любые привязанности, "взгляды", "мнения" и прочие безделицы, которыми так любит забавляться человек.
На этих страницах распахиваются двери в чистый ужас, Хаос, лишенный, между прочим, любых элементов романтического приукрашивания, эстетизации и "облагораживания".
И это очень похоже на Говарда Филиппса Лавкрафта, недаром Головин в свое время написал крайне интересное, сложное и точное эссе об американце, ставшее предисловием к сборнику произведений последнего.
Сам материал, который первый (и, возможно, на самом деле последний) советско-российский традиционалист Головин, выбирал для анализа, как правило, не из приятных: сравнение отвратительных стариков у Бодлера и Рембо, проклятый де Нерваль, Готфрид Бенн, Тракль, какие-то ужасные немецкие экспрессионисты и бессмысленно хихикающие дадаисты…
Если представить, что читалось это все автором первоначально в условиях советского социума, куда он был заключен, как в клетку, в условиях категорического неприятия им всей "окружающей среды" и почти полной изоляции, если не считать узкого кружка поклонников и учеников, то просто мороз по коже пробирает. Вряд ли, впрочем, в постсоветской действительности ему стало "сильно легче"…
Последняя часть сборника — головинские "Гротески". Веер ассоциаций: тут и Веня Ерофеев, и Лев Пригов, и Вагрич Бахчанян, и прочие советские концептуалисты, и, конечно, Юрий Мамлеев. Но Головин при всем внешнем абсурдизме опять-таки страшнее и серьезнее даже Мамлеева, уже не говоря о Пригове.
Это, извините, не "уход от советской реальности" и не ее дурашливо-сатирическое переосмысление,
это выход из реальности вообще, в пространства чистого абсурда, где только иногда, как обломки старых спутников в космосе, проносятся какие-то знакомые предметы из советского быта:
половники, "дефицитная" картошка, газеты с идиотскими названиями и прочая дребедень, оставшаяся от реальности, после того как она угодила в мясорубку головинского восприятия. Даже на страницах Мамлеева часто хочется хихикать, на страницах Головина — никогда.
Единственная фальшивая нота в этом издании — послесловия Александра Дугина, ученика Головина, чья верность своему гуру была настолько же велика, насколько был и остался букашечно мал сам Дугин в сравнении с Евгением Всеволодовичем. Полный самых безудержных и гротескных восхвалений, дугинский некролог оставляет только чувство неловкости. Не за Александра Гельевича, который так и остался юмористом с большим словарным запасом, нет. И не за Головина, который допустил до себя Петросяна, прикидывающегося "тамплиером". А за саму ситуацию, которая свела вместе две столь абсурдно несоразмерные фигуры.
АГД в течение лет 15 потрясал, как хоругвью, памятью Сергея Курехина. 29 октября 2010 года у него, к сожалению, появилась возможность использовать в качестве козыря еще одного мертвого священного монстра. Но нет сомнений, что безжалостное время все равно расставит все и всех на свои места.
Книга "Там" предоставлена редакции магазином "Фаланстер"
Многие годы на нашем сайте использовалась система комментирования, основанная на плагине Фейсбука. Неожиданно (как говорится «без объявления войны») Фейсбук отключил этот плагин. Отключил не только на нашем сайте, а вообще, у всех.
Таким образом, вы и мы остались без комментариев.
Мы постараемся найти замену комментариям Фейсбука, но на это потребуется время.
С уважением,
Редакция
