О противоречивости прогресса

Вопреки распространенному мифу, первыми химическое оружие применили не немцы.
Еще с первых месяцев войны французская армия использовала в своих атаках слезоточивый газ (изначально, кстати, разрабатанный для того, чтобы разгонять демонстрации в городах).
В чем немцы стали первыми – так это в применении смертельно ядовитых видов химического оружия.

(В Первую мировую все это дело без разбора называли "газами", мы тоже так будем).

***

Первая масштабная газовая атака была проведена 22 апреля 1915 года недалеко от бельгийского города Ипр.

Выглядело это впечатляюще: вдоль семикилометрового участка фронта немцы разместили пять тысяч цистерн, и выпустили из них 168 тонн хлора.
Желто-зеленое облако высотой с девятиэтажный дом доползло до французских позиций, убило примерно полторы тысячи солдат и обратило в бегство остальных.

Немцы успешно продвинулись вперед; участок фронта, который они смогли занять благодаря газовой атаке, был невелик – зато удерживали они его следующие два года войны.

***

Химическое оружие в ПМВ почему-то заслужило славу неэффективного. Ни один участник Первой мировой с этим бы не согласился.

Отравляющие газы не сумели стать чудо-оружием – т.е. тем средством, которое покончило бы с окопным тупиком и принесло бы победу в войне. Но таким средством не смогли стать ни танки, ни аэропланы, ни что бы то ни было еще.
Зато химическое оружие трансформировало войну и мир в целом. В этом смысле Битва на Ипре 22 апреля 1915 действительно изменила историю.

***

Не Фриц Хабер, конечно, изобрел химическое оружие, или хотя бы какой-либо из видов отравляющих газов. Но он был тем, кто предложил пошаговый план применения газов на войне.

У Фрица Хабера имелось несколько судьбоносных достоинств: он был очень способный химик, и он возглавлял ключевой исследовательский институт. Кроме того, у него был большой опыт работы в промышленности, и он хорошо понимал, как устроена бюрократия, военная и гражданская.

До Первой мировой сотрудничество военных и ученых был спонтанным и бессистемным. Но ПМВ потребовала иного: тот тип войны, который обнаружил себя в 1914 году, нуждался в массовом, быстром и высокотехнилогичном производстве. Противники соревновались друг с другом в бесконечных инновациях, каждая могла стать тем самым вожделенным чудо-оружием, которое покончит с окопным тупиком.

В этих условиях военным, ученным и промышленникам пришлось учиться сотрудничать системно и институционализированно; именно тогда стало формироваться то, что сейчас называется военно-промышленным комплексом.

Химическая военная промышленность была одним из локомотивов этого процесса, а Фриц Хабер – его сердцем.

Газовые атаки требовали всесторонней вовлеченности ученых – химическое оружие было слишком сложным и наукоемким. "Газовые специалисты" (так этих ученых называли) придумывали, какие газы можно было бы использовать, тестировали их, совершенствовали. А дальше приезжали на фронт, чтобы настроить и отладить весь процесс применения химического оружия.

Своих "газовых специалистов" Хабер тщательно отбирал. Тех, кто сомневался, или кому применение газов казалось этически сомнительным, Хабер лично уговаривал.
Уровень и научную значимость хаберовских "газовых специалистов" ярко демонстрирует тот факт, что минимум четверо из них – Отто Ган, Густав Герц, Джеймс Франк и Ханс Гейгер были будущие нобелевские лауреаты.

(2)

Изначально план выглядел так: раз уж фронт встал, и воюющие армии закопались в землю, то требуется какое-то средство, которое прорвет оборону противника и – желательно – справится с окопами.

Для этого-то Фриц Хабер и предложил использовать газы, а конкретнее, хлор. Хлор тяжелее воздуха, значит, он сможет заполнить траншеи, изгнав либо убив вражеских солдат, которые в них укрываются.

Кроме того, хлор не нужно было производить специально: он образовывался как побочный продукт одного из популярных промышленных поцессов.

Хабер был уверен – и сумел убедить остальных – что газовая атака под Ипром станет переломной в войне, что она принесет Германии безоговорочную победу.

Этим аргументом ему удалось перебить даже Гаагские конвенции, которые вообще-то химическое оружие запрещали. Если газовая атака поможет окончить войну, то это и будет подлинно гуманным решением; пусть лучше несколько тысяч мучительно задохнутся от хлора, чем миллионы будут воевать еще несколько лет.

Здесь хорошо виден технократический подход, сформированный "культом Прогресса": в кризисной ситуации должна явиться НАУКА; лишь она сумеет изыскать самый эффективный способ преодоления кризиса. Если задача состоит в том, чтобы разово убить побольше людей, ну значит так тому и быть.

Проблема, однако, в том, что Хабер сильно ошибался и касательно военных последствий.

Вместо того, чтобы закончить войну, применение химического оружия способствовало эскалации насилия.

Во-первых, армии Антанты принялись разрабатывать и использовать свои собственные отравляющие газы. Следующие годы ПМВ превратились в газовую гонку, где каждая сторона применяла все более и более смертоносные средства.

Во-вторых, химическое оружие расширило войну, сделав трехмерной (в дополнение к земле и небу); вепонизировав сам воздух.
Отравляющие газы, не став самым смертоносным оружием ПМВ, заслужили репутацию самого пугающего и ненавистного.

***

Психику комбатанта хранила в т.ч. надежда на счастливую случайность: и пуля, и снаряд могут все-таки не попасть. Ядовитое облако не оставляло такой надежды.

Химическое оружие пугало тем, как именно оно воздействует на человека. Мучительная смерть от удушья, слепота, чудовищные поражения кожи и внутренних органов. Это был невидимый враг – ранние атаки, вроде той же Ипрской, было легко распознать, но газы эволюционировали, совершенствовались, теряли цвет, запах.

"Король газов" (горчичный) вообще действовал не сразу, а через несколько часов – зато действовал наверняка.

Газы отравляли воду, еду и одежду; типичный пейзаж Западного фронта в 1918 – это постапокалиптическая ничья земля, с воронками от снарядов, заполненными горчичным газом.

Даже металлическое оружие от взаимодействия с газами обретало странный, причудливый оттенок.

Газовых атак страшно боялись. Неподготовленные подразделения впадали в панику от одного звука газового колокола, но паника делала лишь хуже (американцы, например, несли большие потери от газов в 1918).

Средства защиты, такие, как противогазы, помогали, но в них тяжело было находиться дольше нескольких часов, а еще тяжелее было действовать.

Химическое оружие не стало чудо-оружием, но оно сыграло свою роль в войне – как средство, которое калечило одних и ужасало, деморализовывало других. Которое превратило поле боя в ядовитую пустыню, а солдат – в "людей лишь наполовину...в человекообразных овощей", как писал один мемуарист.

***

А после войны наступила эра расцвета химического оружия.
Развитие авиации и наследие концепции "тотальной войны" навело военных теоретиков на мысль: а что если бомбить города противника газовыми бомбами?

И военная литература, и фантастика Интербеллума полнится пугающими картинами – миллионы гражданских задыхаются в газовых бомбардировках, целые регионы становятся необитаемыми.

Европу объял "газовый психоз" — страх перед будущим газовым холокостом (такая штука, как силы гражданской обороны, стали создаваться в разных странах именно в это время).

(3)

Впоследствии "газовые специалисты" по-разному оценивали свой вклад в войну. Кто-то раскаивался, кто-то продолжал считать, что для победы Германии приемлемы любые методы.

Судьба же Фрица Хабера сложилась парадоксально.

Победители считали его военным преступником, и после поражения Германии потребовали его выдачи; сам он, ярый немецкий националист и патриот, болезненно переживал итоги войны.

Но потом все как-то наладилось, и Хабер вернулся в свой институт и к своим научным занятиям.

А в 1918 году он получил Нобелевскую премию. Процесс Хабера-Боша, за который, собственно, Хабер и был награжден, сделал возможным массовое и недорогое производство удобрений — т.е. Хабер буквально вложился в рост производительности сельского хозяйства, а значит, и в борьбу с голодом.

В этом смысле Хабер идеально воплощал в себе ту противоречивость прогресса, которая обнажилась в Первой мировой.

Хабер одновременно был военным преступником и благодетелем человечества. Одни и те же занятия, одни и те же идеи, одни и те же структуры, одни и те же промышленные мощности производили удобрения и отравляющие газы.

Как указывают многие исследователи, технологический прогресс – штука двойственная, и совершенно точно не нейтральная. Он содержит в себе и потенциал для эскалации насилия (а вредить способен не только людям, но и окружающей среде). И он же содержит в себе несомненную пользу – технологический прогресс действительно делает жизнь людей благополучнее и комфортнее.

А что самое важное, двойственность эта неразрывного характера – как две стороны у медали, или как два лица у античных божеств.

***

В качестве эпилога здесь должны появиться еще две истории.

Во-первых, у Фрица Хабера была жена, Клара Иммервар – тоже химик, и тоже очень талантливая.

1 мая 1915 успех Хабера под Ипром отмечали званым ужином, а ночью, после того, как гости разошлись, Клара покончила с собой, выстрелив из пистолета себе в грудь. Хабер спал под снотворным и ничего не услышал, а Клару нашел их тринадцатилетний сын.
До сих пор до конца непонятно, почему она покончила с собой. Клара очевидно была несчастлива в браке, и ей пришлось оставить занятия наукой, – но какую-то роль, видимо, сыграло и ее несогласие с тем, как именно использовал химию на войне ее муж.

Вторая история будет совсем короткой.
Уже после ПМВ одна из научных структур под руководством Фрица Хабера разработала эффективный пестицид.
Производить и продавать его стали под названием "Циклон-Б".

(Отравляющие газы действительно сыграли колоссальную роль в будущей войне. Только вот не на поле боя – а в программах уничтожения этнических и национальных сообществ.
Это опять история о том, что именно определенная технология делает возможным чудовищное, промышленных масштабов насилие).

София Широгорова

t.me

! Орфография и стилистика автора сохранены