Господствующий класс

"Право – совокупность правил поведения, выражающих волю господствующего класса, установленных или санкционированных государством и обеспечиваемых принудительной силой государства ради сохранения общественного порядка, выгодного этому классу".
Генпрокурор СССР Андрей Вышинский, 1938

Когда российские власти предъявляют обвинение журналисту, оппозиционному политику или иностранному гражданину они неизменно ссылаются на закон. Статья такая-то, часть такая-то. Наказание от стольких до стольких лет. Адвокаты, протоколы, апелляции – все по форме. И это не лицемерие, а система, разработанная, преподававшаяся и усовершенствованная на протяжении почти ста лет. Чтобы ее понять, нужно задать вопрос: чью волю выражает современное российское право? И как оно превратилось в оружие?

Ответ дискомфортен – потому что он минимум двойной.

Правовой позитивизм и его советская радикализация

Идея, что право есть воля суверена, подкрепленная принуждением, не является советским изобретением. Джон Остин в XIX веке, Ганс Кельзен и Карл Шмитт в XX-м описывали право в терминах суверенной воли. Авторитарные режимы по всему миру используют формальный легализм, не изобретая его заново. Различие между "верховенством права" (rule of law) и "управлением посредством права" (rule by law) давно зафиксировано в сравнительном правоведении.

Советская новация была в устранении любого зазора между волей суверена и содержанием закона. И в доведении этой логики до институционального предела через уничтожение тех, кто с ней не согласился. Потому как "нет человека – нет проблем".

Советское определение права дал председатель ВС СССР Петр Стучка: "Это система общественных отношений, соответствующая интересам господствующего класса и охраняемая организованной силой этого класса". То есть Вышинский не изобрел тезис – он его радикализировал и операционализировал.

Юрист Евгений Пашуканис в 1924 году поставил перед советским государством неудобный вопрос. Для него право было исторически связано с товарным обменом и автономией частных субъектов – в коммунистическом обществе такая форма должна была естественно отмереть. Логика была марксистски безупречной. И для государства, которое намеревалось использовать право как вечный механизм принуждения, – смертельно опасной. А ставший генпрокурором Андрей Вышинский дал иной ответ: не уничтожать право, а присвоить его. Диктатуре требуется право – политическое решение должно получить статью уголовного кодекса, государственное насилие – процессуальное основание. Произвол перестает противопоставляться законности, поскольку сама законность определяется через волю суверена.

Важное уточнение, которое Вышинский сам не сделал: это описание не всего права – а его прерогативного сектора. Определение Вышинского не победило полностью, а лишь избирательно. И именно избирательность делает систему значительно более живучей, чем советская.

В 1937 году Пашуканиса расстреляли. Победила более жизнеспособная для власти модель.

Двойное государство: почему не вся РФ – политический суд

Немецкий правовед Эрнст Фрэнкель описал как работает "Dual State" (двойное государство) применительно к нацистской Германии. Рядом с прерогативным государством, где политические враги судятся по особым правилам, существует нормативное государство, где обычное гражданское, коммерческое и уголовное право функционирует относительно предсказуемо.

Для Вышинского все право было инструментом классовой воли без исключений. Но именно поэтому его формула не является универсальным ключом к современному российскому праву. Она описывает прерогативный сектор – и только его.

РФ – современное воплощение двойного государства. Гражданские суды, арбитраж, коммерческое право работают достаточно предсказуемо – именно это обеспечивает экономическую стабильность, необходимую режиму для выживания. Иностранные инвесторы десятилетиями работали с российскими контрагентами, опираясь на это нормативное государство.

Дела Навального, Ходорковского, Эвана Гершковича – это прерогативное государство в действии. Называть эти приговоры "юридически безупречными" преувеличение: российский УПК систематически нарушался в ходе этих процессов – от ограничения доступа защиты к материалам дела до административного давления на судей. Процедурный фасад был – но за ним правила нарушались.

Смешивать нормативное и прерогативное государство – аналитическая ошибка, которая делает картину проще, чем она есть.

Тридцать лет, которые нельзя игнорировать

Мы не видим прямой исторической линии от Вышинского к Путину. В 1990-е и 2000-е годы РФ пережила период реальной правовой европеизации. Конституция 1993 года закрепила независимость судебной власти и основные права граждан. РФ вступила в Совет Европы в 1996 году и ратифицировала Европейскую конвенцию о защите прав человека. Были введены суды присяжных. Страсбургский суд десятилетиями выносил решения против России и часть из них исполнялась, компенсации выплачивались. Гражданский и коммерческий кодексы были существенно реформированы. Это был реальный институциональный процесс, хотя и неполный и противоречивый. Его демонтаж после 2012 года не был исключительно "сверху вниз". Левада-центр фиксировал устойчивый общественный запрос на "сильную руку" – значительная часть населения воспринимала правовую европеизацию 1990-х как хаос, а не как свободу. В сложном обществе сложнее жить, подумали русские.

РФ вышла из Совета Европы в марте 2022 года, ЕКПЧ перестала действовать на ее территории. Суды присяжных системно обходятся через подсудность. Это история прерванной трансформации, что делает ее значительно более трагичной, чем простой "возврат к советскому".

Господствующая клиентела, а не класс

Формула Вышинского остается полезной – но только если признать, что "господствующий класс" в современной России не является классом в социологическом или марксистском смысле. Современный российский "господствующий класс" правильнее описывать как веберовскую патримониальную клиентелу – персоналистскую сеть, где лояльность лично лидеру вытесняет все другие критерии принадлежности. Это не класс, определенный происхождением, богатством или профессиональной принадлежностью. Это множество, определенное единственным критерием: признанием права центра устанавливать границы дозволенного и готовностью действовать в этих границах.

Ходорковский был богаче большинства членов клиентелы и все же оказался за решеткой: богатство без лояльности опаснее, чем лояльность без богатства. Именно это описывает султанистский режим в веберовской типологии – персоналистская власть, где лояльность лидеру вытесняет все институциональные критерии.

Война стала финальным маркером принадлежности. Поддержал публично – в клиентеле. Усомнился – вне ее. Выехал из страны и высказался против войны – лови статью УК.

Прерогативное государство по Фрэнкелю выражает волю именно этой клиентелы. Нормативное государство обслуживает ее экономические интересы. Вышинский описал механизм прерогативного сектора, но не предвидел, что режим окажется достаточно прагматичным, чтобы сохранить нормативный сектор ради собственного выживания.

Инструменты контроля

Советский институт осведомителей был реальным историческим механизмом, но сегодня все работает по-другому. Сегодня нити, которые удерживают Гулливера, тоньше, невидимее и разнообразнее.

Первый инструмент – цифровое наблюдение. СОРМ обязывает всех телекоммуникационных провайдеров хранить трафик и предоставлять ФСБ прямой доступ без судебного ордера. Система распознавания лиц помогла задержать сотни участников антивоенных акций 2022 года. Цифровые повестки интегрированы в Госуслуги.

За цифровым наблюдением и административными реестрами скрывается более глубокая конструкция, которую мы называем многоуровневой нормативностью. Наверху – закон. Ниже – постановления и ведомственные акты. Еще ниже – закрытые инструкции и методические материалы. В самом низу – конкретный разговор оперативника с конкретным человеком, который не выглядит юридически обязательным. Но саму возможность этого разговора, его необходимость и логику создала вся конструкция над ним. Именно поэтому репрессивную систему ошибочно искать только в уголовном кодексе – она живет на всех этажах нормативности одновременно.

Второй инструмент – внесудебный административно-правовой аппарат. Статус иностранного агента стигматизирует и изолирует без уголовного приговора. Реестры запретов ограничивают профессиональную деятельность. Финансовые заморозки парализуют без обвинительного заключения. Дисквалификации лишают права баллотироваться через административную процедуру. Это "мягкое" прерогативное государство, которое работает ниже порога уголовного преследования – через бюрократическую стигматизацию, которую труднее оспорить, чем уголовный приговор.

Финальное звено административно-правового аппарата – закон от 10 июня 2026 года распространивший конфискацию на тех, кто покинул страну. С 1 сентября 2026 года суды арестовывают имущество россиян, уехавших за рубеж по административным статьям – "дискредитация" армии, призывы к санкциям, участие в "нежелательных" организациях. Сумма ареста не привязана к размеру штрафа. Блокировке подлежат недвижимость, банковские счета, онлайн-сервисы и консульские услуги, включая замену паспорта. Границу пересек – но из прерогативного государства не вышел. Административный невод настигает за рубежом.

Здесь советская оперативная система обнаруживает поразительное сходство с современным принципом таргетирования в маркетинге. В профессиональной подготовке позднесоветского КГБ существовали специальные аналитические материалы по психологической типологизации объектов вербовочной разработки. Объект предлагалось изучать не только с точки зрения его доступа к информации, а через характер, мотивацию, уязвимости и наиболее подходящий способ установления отношений. Один вербовался через идеологию, другой через карьеру, третий через страх, четвертый через тщеславие. К каждому был индивидуальный подход. Не предлагался один продукт всем – система изучала клиента. Сегодня эту функцию выполняет алгоритм: СОРМ собирает трафик, системы анализа больших данных строят психологический профиль, таргетированное административное давление выбирает наиболее уязвимую точку. Алгоритм делает то же, что делал офицер КГБ – только быстрее, дешевле и без нравственных мучений или потребности оправдаться. Поэтому современному доносчику не нужна нравственная легенда, а только цифровой след. Право превращает этот след в государственный факт с той же процессуальной точностью, с которой прежде превращало разговор в курилке в тюремное заключение.

Наследство без завещания

Восточная Германия открыла архивы Штази и провела люстрацию не просто из политической воли, а потому, что была поглощена существующим западным правовым государством. У нее был внешний институциональный якорь: Grundgesetz, Bundesverfassungsgericht, европейские институты. Восточногерманское право просто прекратило существование потому, что его заменило западногерманское.

РФ пережила внутренний имперский коллапс без внешнего якоря. Не было государства-поглотителя. Не было готовой правовой системы, которая пришла бы на смену советской. В этих условиях институциональная преемственность была неизбежностью. Органы меняли названия. Конституция менялась. Официальная идеология менялась. Но профессиональный язык оперативной работы и отношение к информации как ресурсу власти наследовались, просто потому, что не было института, способного их демонтировать.

Определение Вышинского не говорит нам как право применяется в РФ. Оно объясняет его прерогативный сектор – тот, где политическая клиентела Путина преследует своих врагов через процедурный фасад. Нормативный сектор (по Фрэнкелю) сосуществует с ним – потому что режиму нужна экономическая стабильность для выживания.

Поэтому РФ не тоталитарное государство, где все право является политическим оружием. Это дуальное государство, где правящая клиентела использует прерогативный сектор против врагов – и бережет нормативный сектор для себя.

Пашуканис предупреждал, что право при такой системе станет инструментом уничтожения, а не защиты. Его расстреляли – потому что был прав, и потому что победившая модель оказалась значительно устойчивее той, которую он предлагал.

Государству сегодня достаточно определить, кто входит в клиентелу, а кто – враг, и какой алгоритм зафиксирует цифровой след врага, и какая административная процедура должна применяться.

Уголовный суд лишь один из инструментов.

Иногда достаточно и реестра.

Аарон Леа, Борух Таскин