Позавчера на "Настоящем времени" мы обсуждали разворачивающуюся сейчас атаку Кремля на независимые СМИ. В ходе разговора я сказал, что ни одной революции, время которой пришло, завинчивание гаек в отношении медиа остановить не смогло. Разовью эту мысль. Возьму для этого Британскую империю кануна Американской войны за независимость и дореволюционную Францию. Почему именно их? Потому что не было в конце XVIII века двух стран, более отличавшихся друг от друга в части своих подходов к вопросу свободы печати. Революция пришла в обе.
Вот что, например, Токвиль писал о французской традиции того времени: "Я нахожу королевскую декларацию 1757 года, обрекающую на смерть всех тех, кто напишет или напечатает произведения, противные религии или установленному порядку. Книгопродавцам, торгующим ими в лавке или вразнос, грозит та же кара". В другом месте автор говорит: "Администрация снисходительна к книгам, но в отношении газет весьма резка". Результат налицо: о взятии Бастилии официальные издания, например, вообще не написали.
Как и наши нынешние власти, король, кстати, понимал, что одними запретами ограничиваться нельзя, что надо и собственную повестку продвигать. Вот что об этом пишет тот же Токвиль: "Я нахожу датированный 1761 годом циркуляр, обращённый ко всем интендантам королевства, где объявляется, что король решил, чтобы впредь "Газетт де Франс" составлялась под наблюдением самого правительства... "Следовательно, - пишет министр, - соблаговолите пересылать мне сводки всего того из происходящего в вашем округе, что способно привлечь общественное любопытство". Дальше цитируется длинная переписка между администрацией короля и пытающимся увильнуть от новой обязанности региональным чиновничеством. Из неё следует, что новости о грозе, в результате которой никто не пострадал, равно как и информация о рождении тройни короля не устраивают. Завершается рассказ цитированием очередной депеши из Парижа: "Король, по доброте своей вдаваясь во все подробности мер, касающихся улучшения газеты, и желая доставить ей преимущества и известность, которых она достойна, изъявил большое неудовольствие, видя, сколь мало исполнены его намерения". В общем, всё под контролем, всё зарегулировано. Кремлевский идеал.
Отношения британских властей с прессой представляли из себя полную противоположность. Даже в самой Англии газеты писали то, что сами считали нужным, что уж тут говорить о далёких американских колониях. В разгар боевых действий в метрополии находились издания, которые называли американцев "братьями" и "новым богоизбранным народом", а их лидера Вашингтона "человеком великого мужества и чести". В таких условиях не стоит удивляться, что в течение, как минимум, десяти лет, предшествовавших началу революции, в самих колониях СМИ вели непримиримую борьбу с "британской тиранией", а в рубриках "враги своей страны" публиковали списки сотрудничавших с правительством коллаборационистов. "Бостонское чаепитие", как известно, было спланировано в доме главреда Boston Gazette.
В общем, как видим, отношение к свободе слова в двух указанных случаях было диаметрально противоположным, но на исход дела это не повлияло. Еще до Маркса история показала, что если в обществе есть фундаментальные социальные противоречия, которые существующая система разрешить не в состоянии, то революция все равно случится, закручивай ты гайки или, наоборот, раскручивай.
Зато разворачиваться революционные процессы могут, действительно, по-разному, а причиной отличий, вполне возможно, окажутся именно описанные выше несовпадения предшествующих им политических практик. События во Франции, как известно, носили гораздо более радикальный характер, чем в Америке (здесь, кстати, можно вспомнить и нашу революцию 1917 года, тоже отличавшуюся крайней степенью радикализма). Говоря о причинах этой разницы, будет уместно процитировать того же Токвиля: "Полное отсутствие любой политической свободы привело к тому, что мир реальных дел был им (будущим французским революционерам - А.Г.) плохо известен, даже невидим... Поэтому они становились гораздо более отважными в своих новшествах, ещё большими поклонниками общих идей, хулителями древней мудрости... Это же неведение отдало им слух и сердце толпы".
Или вот ещё из него же: "Я внимательно читаю Наказы трёх сословий..., я вижу, что тут требуют изменения закона, там обычая, и делаю пометку. Так продолжаю эту огромную работу до конца и, сведя воедино все эти пожелания, с ужасом замечаю, что требуют ни много, ни мало, одновременной и систематической отмены всех действующих в стране законов; я тотчас же понимаю, что речь пойдёт о самой широкой и опасной революции, которая когда-либо являлась в мире. Те, кто завтра станут ее жертвами, ещё не догадываются об этом, они полагают, что полное и внезапное преобразование такого сложного и старого общества может произойти без потрясения..."
Примерно о том же сто лет спустя написал классик политической мысли Липсет: "Такое общество, где значительная доля населения пребывает вне политической сцены, потенциально в большей мере склонно к взрывам, нежели то, где основная масса граждан регулярно вовлекаются в действия, которые дают им некоторое чувство участия в принятии решений, серьёзно воздействующих на их жизнь". Липсет рассказывает, что в тех регионах Германии, где основным массам населения ещё в начале XX века власти отказывали в предоставлении избирательного права, самой популярной левой идеологией стал революционный марксизм; там же, где полноценные политические права были предоставлены народу раньше - ещё в XIX веке, доминировал реформистской нереволюционный социализм.
Несмотря на наличие более прогрессивных территорий, в целом в Германии доступ основных масс населения к реальным политическим институтам долгое время был ограничен. Последствия - очевидны, вот как их описывал Липсет: "В странах вроде Германии, где в течение длительных периодов препятствовали такому доступу - сначала в нем отказывали буржуазии, а позже рабочим - и где для ограничения доступа использовалась сила, низшие слои оказались отчуждёнными от системы и стали принимать на вооружение экстремистские идеологии". Чем всё это для немцев закончилось, писать не буду, сами знаете.
Да и вообще хватит примеров - мысль ведь уже ясна. Лучшее средство уберечь массы от радикализации - это обеспечить их реальное участие в политическом процессе. Свобода массовых коммуникаций - первая из всех необходимых предпосылок, это реальное участие обеспечивающих.
Ну и последнее. Когда ты размышляешь о том, закручивать гайки или их раскручивать, помни, что запретительные меры в момент разложения аппарата и упадка режима все равно работают плохо. В той же Франции распространению революционной литературы и радикальных идей они помешать не смогли.
! Орфография и стилистика автора сохранены
Многие годы на нашем сайте использовалась система комментирования, основанная на плагине Фейсбука. Неожиданно (как говорится «без объявления войны») Фейсбук отключил этот плагин. Отключил не только на нашем сайте, а вообще, у всех.
Таким образом, вы и мы остались без комментариев.
Мы постараемся найти замену комментариям Фейсбука, но на это потребуется время.
С уважением,
Редакция
